Клуб "Nostalgie"

Ищи меня, тебя молю... Монолог тихой печали...

Вор4ун — Tue, 08 Nov 2016 13:27:37 GMT

Cкачать Ищи меня, тебя молю... Монолог бесплатно на pleer.com
Ищи меня, тебя молю! Пусть кружит снег пургой усталой,
Как поезд наш с тобою запоздалый...
Умчался вдаль!

Ты видишь, белые ковры? Зима начнет все с чистого листа
Как начала и я... Но имя прошлое все вторят милые уста.
То имя старое с открытки...

И как мне это позабыть? А вспоминать мгновенья больно!
Как сердце дернулось невольно...
Устала лгать, устала ждать, жизнь прошлым трепетным пятнать.
Уж лучше было б мне тебя сейчас не знать!
Но все же...

Вчера мне снился ты и звал таким знакомым нежным Аликс…
А наяву теперь живём, словно никогда с тобой не знались.
Не помним ни дворцов, ни императорского чина,
Ни девочек родных, ни маленького сына...

Ах, как больны душе витые островки парадных лестниц!
И я средь них, с туристами на равных погостить.
И под стеклом с письмом лежит тот самый крестик,
Подаренный тобой...

И с мыслями смириться тяжело, принять себя до слез невыносимо!
Забыть я не могу все то, что было мне таким родным и милым...
И в зеркало смотреть я не могу! Оттуда взгляд совсем чужой.
И до красна невмоготу рыдать о том, что крест несу не мой!

Не знаю я! Не знаю я, зачем... Но помню каждый терпкий вздох...
Как песенный мотив, смех детский радостный и звонкий.
А этот новый век! Как в одиночестве моем без вас он плох!
Душа кричит, зовет надрывным голосочком тонким...

И если помнишь ты, я верю, помнишь! Ищи меня, тебя молю!
Я каждый шепот в тишине твой уловлю!
Я сразу же к тебе приду... Ищи меня, тебя молю...

Ведь помню я и дом с подвалом, и выстрелы в той гулкой тьме,
Как ты упал, прижавший рану и прошептал губами мне:
Держись, родная. Не забуду... Я буду вас всегда искать,
Пусть даже мне травинкой в поле придется стать...

И вот прошло немало лет, я снова молода и я другая...
Все жду тебя, в наш двадцать первый век
И к звуку каждому внимая,
Гуляю в тишине я по каналам старых рек...

Ты видишь белые ковры? Зима начнет все с чистого листа,
Как начала и я, но имя прошлое все вторят милые уста...

Притча о разнице между адом и раем

Вор4ун — Fri, 02 Sep 2016 15:40:51 GMT

Однажды добрый человек беседовал с Богом и спросил его:

— Господи, я бы хотел узнать, что такое Рай и что такое Ад. Господь подвел его к двум дверям, открыл одну и провел доброго человека внутрь.

Там был громадный круглый стол, на середине которого стояла огромная чаша, наполненная пищей, которая пахла очень вкусно. Добрый человек почувствовал, что у него слюнки потекли. Люди, сидящие вокруг стола, выглядели голодными и больными. Все они выглядели умирающими от голода. У всех их были ложки с длинными-длинными ручками, прикрепленными к их рукам.

Они могли достать чашу, наполненную едой, и набрать пищу, но так как ручки у ложек были слишком длинные, они не могли поднести ложки ко ртам. Добрый человек был потрясен видом их несчастья. Господь сказал:

— Только что ты видел Ад.

Господь и добрый человек затем направились ко второй двери. Господь отворил ее. Сцена, которую увидел добрый человек, была идентичной предыдущей. Тут был такой же огромный круглый стол, та же гигантская чаша. Люди, сидящие вокруг стола, держали те же ложки с очень длинными ручками. Только на этот раз они выглядели сытыми, счастливыми и погруженными в приятные разговоры друг с другом. Добрый человек сказал Господу:

— Я не понимаю.

— Это просто, — ответил ему Господь, — эти научились кормить друг друга. Другие же думают только о себе. Ад и Рай устроены одинаково. Разница — внутри нас.

Эксперимент

yana_yusifova — Thu, 29 Oct 2015 22:52:42 GMT

- Давайте экспериментировать, товарищ! – крикнул Химик, потирая белые, скрипучие от талька ладони.
- А что, давайте, - равнодушно отозвался кудрявый круглощёкий человек с цветочным горшком на голове.
Химик ходил по комнате с таким видом, будто накануне ему ни с того ни с сего подарили миллион и теперь он, проглотив, по меньшей мере, кочергу из чистого золота, ходит исключительно прямо. Прикусив нижнюю губу, он дрожащими руками высыпал на стекло сотни пар накладных ресниц и оглянулся.
Человек с геранью на голове тревожно посмотрел на тысячи ресничек.
И герань, произраставшая в цветочном горшке, тут же поникла, посыпалась на медные кудри.
- Раздевайтесь, голубчик!
С тела сполз белый балахон, и круглощёкий человек повернулся к Химику задом.
На левой ягодице этого самого зада заинтересованно моргал самый настоящий глаз. Серый, встревоженно бегающий туда-сюда и безмолвный – Химику невольно подумалось о попугае.
Взяв тонкими белыми пальчиками иголку с продетой в ушко черной нитью, Химик прошептал:
- Господи! Благослови.
И принялся пришивать ресницы к верхнему веку…
Работа эта была долгой и, конечно, мало сказать – неприятной, но Химик, лишь изредка тягостно вздыхая, молча делал своё дело, пока кудрявый хихикал:
- Щекотно! Ой, щекотно!
Наконец, когда работа была окончена, Химик, утирая со лба испарину, спросил:
- Вы видите?
Кудрявый хотел было повернуться к Химику непосредственно лицом, но тот его тут же схватил за пухлые бёдра.
- Нет, и не вздумайте! Что видит Ваш, товарищ, третий глаз?
Кудрявый задумался.
- Ничего.
Химик аж ахнул.
- Как ничего…? Совсем… Ничего?
- Совсем. Ничего, – решительно мотнул головой после каждого слова кудрявый.
Чуть не плача, Химик ткнул худым пальцем в левую ягодицу своего испытуемого, отчего тот подпрыгнул и взвизгнул, а глаз отчаянно захлопал ресницами, как птица крыльями. Как испуганный попугай.
- Не видит… Почему не видит! Почему не видит…
- Не знаю. Не вижу я задницей – и всё. А может, и вижу. Хотя… Нет. Не вижу. Не мучьте меня зря!
То ли хихикнув, то ли вздохнув, кудрявый, одеваясь, на прощанье сказал Химику на ушко:
- У соседки моей по коммуналке, Анны Витольдовны… Да, которая немножко того… – оба кивнули головой и в унисон взвыли. – Так вот она себе мужское достоинство отрастила. И сама себя обрюхатила.
- Но позвольте… Сколько же ей?! – разинул рот Химик.
- Пятьдесят восемь.
- И родит?!
- Собирается.
- Второго…? – выронил сигарету на ковёр химик.
- Первого! – промурлыкал кудрявый, и пухлые щёки его заиграли здоровым румянцем.
Уходя, он послал Химику воздушный поцелуй, и успел увидеть, как в разинутый от ужаса рот стремится огромная, жирная муха: до этого она летала вокруг носа Химика в такт телефонного звонка, дребезжавшего где-то в коридоре.

Холодное Сердце

Ledovik — Tue, 28 Jul 2015 13:58:20 GMT

Cкачать Ledovik Холодное Сердце. бесплатно на pleer.com

– Золотом, золотом,
Чистым – без обмана,
Полновесным золотом
Набивай карманы!©

Для чего тебе сердце, потерянный путник?
В полумраке холодной и зыбкой ночи
В никуда безразлично уходят минуты,
Ты не знаешь ответа? Тогда помолчи.
Помнишь, стража пришла, и забрали что было
До последней монеты, хамя и грубя: -
В ту минуту печали не сердце ли ныло?
Не оно ль довело до разора тебя?
Помнишь нищих, которым давал подаянье,
Неумеренно щедрой хозяйской рукой?
И тебе возвратились благие деянья
Их же грязной и серой холщовой сумой…
Ты, владевший богатством, остался без крова: -
Всё имущество взяли в казну за долги,
Все ошибки-провинности сердца живого
Ты не ведал, что разум и чувства – враги.
Петер Мунк, я даю тебе новое сердце,
И, в придачу к нему, золотых без числа!
Вволю пусть надивятся Шварцвальдские немцы
На удачу, что деньги тебе принесла.
И к тебе на поклон, скомкав старую шляпу,
Вереницей потянется страждущий люд
За деньгами взаём, ибо эти растяпы
По велению глупого сердца живут.
Каждый гульден теперь превратится в десяток,
И умолкнут, прервав начинавшийся пир,
Те, кто раньше с надменным презреньем смеялись
Когда угольщик шёл в чистом платье в трактир!
Всё до слова сбылось в предсказаньях Михеля…
И теперь уж не угольщик, первый богач,
Не считаясь ни с чем, шел к назначенной цели
Наплевав на мольбы должников и их плач.
Вид голодных детей вызывает лишь скуку,
Нищих гонят собаки с резного крыльца...
Подаяние кладя в материнскую руку,
Облегченно вздыхал, что в живых нет отца.
Взяв прекрасную девушку в верные жёны,
Погубил её счастье, её ли вина,
Что от этих богатств не считала греховным
Поднести старику полный кубок вина.
Но холодное сердце не знает пощады,
И за поданный нищему хлеба кусок
Получила сполна, по заслугам награду,
Муж ударил резным кнутовищем в висок…
***
Год за годом прошли в кронах Черного Леса;
Солнце снова садилось у старой сосны,
Так же уголь дымил и цвели эдельвейсы,
Но случалось ли так, что грехи прощены?
Ели тихо шептали, кричала кукушка,
Луч заката играл на прибрежном песке…
И, обнявшись, сидели старик со старушкой,
Он её целовал в давний шрам на виске…

Прощание

пират — Sun, 12 Jul 2015 17:14:38 GMT

Ты сладко спишь. Мне нужно собираться:

Пора покинуть мир и улетать.

Как жаль, что не умею я прощаться

И побоялась все в глаза сказать.

Ты будешь горько плакать, понимаю...

Тисками мою душу давит жалость.

Прости, что предаю тебя, бросаю;

Но я и так здесь долго задержалась.

Цветком на клумбе, маленьким котенком

Еще не раз я буду приходить...

Дождем иль ручейком весенним звонким,

Чтоб иногда хоть рядышком побыть.

Но человеком больше уж не буду -

За двадцать лет быть жутко им устала.

Люблю тебя! Вовеки не забуду.

Рассвет... Прощай. Прости. Я побежала...

Между датами

иСКАТОр — Mon, 06 Jul 2015 23:10:04 GMT

Под асбестовым небом,
Под пепельным снегом,
Замерзало время,
Застывал яд иллюзий.
Впереди неприветливый север,
Так что проверяй пульс,
Выковыривай плюсы.
Грустно
Когда пусто
Одному в капсуле.
Пасмурно
Куда-то несутся портфели и галстуки.
Призраки,
Насморки.
Знаешь,
мир рассыпался пазлами.
Позвони,
Если будет скучно,
Позови,
Если будет плохо.
Или на улице тучи
Грохочут оды перуна.
Хохот
До посинения.
Мы смеемся над посилением
вселенной сцен и систем,
Свободой,
дрогнувшей от сирены.
После каждой ошибки сильнее.
После падений крепче.
Так мало времени
В миру уплывающем в вечность.
И не хватит слов поделится снами,
С тенью спарринг,
она вобьет в меня сомнений сваи,
Вобьет и свалит
И снова поделюсь печалью
И проклятьем с вами.
Люди закрывают ставни,
В небо колотит молотом Тор,
Сердце - мотор,
дорога - каток,
Стол и вино
Потом гроб и венок.
И тире между датами,
Где ходили поддатыми
Рвались когда то мы
За вещами,
Не замечая
Богатый мир
Вокруг и внутри.

Убийца Волков

Ledovik — Mon, 15 Jun 2015 20:24:32 GMT

Cкачать Ledovik Убийца Волков. бесплатно на pleer.com

Я проснусь на закате в звенящей тиши,
Согреваясь глотками алеющей влаги.
Не пугайся меня, а садись и пиши -
До рассвета пусть пляшет перо на бумаге.
Ты так долго искал мне подобных во тьме,
Что, наверно, и сам стал полночным бродягой.
Жажда знаний тебя приводила ко мне;
Жажда знаний тебя наполняла отвагой.
Слишком молод и смел, не похож на других,
Одиночество улиц тебе так знакомо…
Поседевший, средь хроник и книг ведьмовских
Ради знаний, так долго и тщетно искомых,
Ты один и во тьме, но пока еще жив,
Можешь чувствовать боль, можешь видеть рассветы.
Ты не знаешь, насколько извилист и крив
Долгий путь, что не видит ни солнца, ни света.
Пусть горячее сердце стучится в груди,
И глаза наслаждаются утренним небом.
И не нужно держаться иного пути,
Обходясь виноградной лозою и хлебом.
Звуки скрипки теперь часто слышатся мне,
Словно тот, что играл, не рассыпался прахом,
Умирая по собственной воле в огне,
Понимая, - бессмертие становится крахом.
Ну а я слишком слаб, чтоб отправиться с ним,
До сих пор я люблю эти странные ночи.
Я как сорванный лист, что ветрами гоним,
А бессмертие лишь долгие муки пророчит…
Ты же знаешь: я чувствую тёплую кровь,
Что разносит твой пульс по синеющим венам…
Оставайся на месте и не прекословь,
Не метайся глазами по гобеленам.
Посмотри - в небесах разгорится заря,
Я уже ощущаю дыханье рассвета…
Только мне не дано видеть свет янтаря,
Я увижу закат бирюзового цвета.
Для тебя же денница ещё далека,
Только мертвому взгляду открыто иное.
Всё банально и истинно, смерть не легка,
И она не даёт исцеление покоем.
Избавления нет в вечной жизни во тьме,
Я прочувствовал это на собственной шкуре,
Убивая волков на проклятой земле
Родового поместья де Лионкура…
Уходи и забудь - это лучший исход.
Проживи свою жизнь так, как будет угодно.
Ты и сам теперь видишь, что близок восход,
И здесь мало того, что для пищи пригодно…
Ты бежишь от меня - это мудро, поверь.
Подгоняемый страхом, уже не узнаешь,
Мне была не нужна твоя кровь, я не зверь...
Ты когда-нибудь сам это всё осознаешь.
Стыло тянет сквозняк, не согреет камин,
Ведь огонь не охоч до сырой древесины.
Среди каменных стен я остался один
Посреди бесконечной, холодной равнины...

Разговор с волком

Вор4ун — Sun, 31 May 2015 08:59:38 GMT

А знаешь, Серебристый, с тобой мы одиночки,
Меня не любят люди, тебя не любят волки.
А знаешь, Серебристый, давай-ка, для отточки,
Покажем всему миру то, что не собьешь нас с толку!

А знаешь, Серебристый, с тобой мы как в цунами,
Раз ты попал, то значит все, не выбраться никак.
А знаешь, Серебристый, судьба не будет с нами,
Раз так, давай покажем ей, что нам не ведом страх!

А знаешь, Серебристый, давай-ка выпьем водки,
Плевать, что мы в лесу, плевать, подать стакан на стол!
А знаешь, Серебристый, ведь алкоголь не горький,
О чем же я? Тебе не знать, в конце концов, ты - волк!

А знаешь, Серебристый, давай возьмем каноэ,
Кто знает, повернется как для нас Река Судьбы.
А знаешь, Серебристый, мы все равно утонем,
Как ни сражайся, эту жизнь никак не победить.

А знаешь, Серебристый, давай с тобой смеяться,
Всегда, везде, вдвоем, куда бы мы ни шли.
А знаешь, Серебристый, хотелось б разрыдаться,
Но нет нельзя, я рыцарь ведь и как ты не крути.

А знаешь, Серебристый, ведь все равно помрем мы,
Давай хотя бы в битве сложим головы свои.
А знаешь, Серебристый, судьбе мы бросим вызов,
Хоть проиграем, все же, до конца мы достоим.

А знаешь, Серебристый, с тобой мы одиночки,
Меня не любят люди, тебя не любят волки.
А знаешь, Серебристый, для нас все войны - строчки,
А потому, что нас с тобой не сбить так просто с толку!

Майор со скучным лицом.

Ledovik — Sun, 31 May 2015 08:47:32 GMT

Я, пожалуй, начну издалека, но тут многое придется объяснить подробно, чтобы лучше понять саму историю…

Кто-то в свое время запустил в обиход не правильное, на мой взгляд, мнение: будто «пехота долго не живет». Я сам – классический пехотинец, прошел три войны, но с мнением этим категорически не согласен. Потери, конечно, в пехоте были огромные, с этим спорить бессмысленно. Но концепция в корне, не правильная, точно говорю.

Постараюсь пояснить, что я имею в виду. С одной стороны, это утверждение вроде бы справедливо. С другой – следует обязательно сделать уточнение. Смотря какая пехота… Потому что ведь и танк на войне долго не живет, а с ним вместе и танкисты, и летчики, и саперы…

Смотря какая пехота. Понимаете, есть интересная закономерность. Если необстрелянный не погиб в первом же бою – а именно на такую ситуацию приходится огромный процент потерь, люди гибнут в первую очередь от неумения выжить – то он начинает понемногу учиться. Он уже соображает, как перебегать, как окапываться, как грамотно себя вести в уличном бою, и так далее, и так далее… Он становится обстрелянным, а такого убить гораздо сложнее, потому что он, квалифицировано, с полным правом можно сказать, делает свою работу, он и врага стремится положить, и самому уцелеть… Вот, примерно, так.

И, конечно же, были подразделения, заранее словно бы обреченные на гораздо большую смертность и гораздо больший шанс выжить, чем у других. Штрафбаты, например, штрафные роты. По сравнению с той самой обычной пехотой шансов у них было гораздо меньше, с их-то правилами…

Но я буду говорить об артиллерии. Точнее, об ИПТАП. Это расшифровывается так: истребительный противотанковый полк. То есть артиллерийская часть, специализирующаяся исключительно на истреблении танков и прочей бронетехники противника. Главная задача, стоявшая перед ними, была – охотиться на танки. Выбивать у врага танки.

Понимаете? Охотники за танками. А танк, как известно, не трактор. Танк может действовать пушечно-пулеметным огнем и маневром. Вот я, например, очень люблю романы Юрия Бондарева об артиллеристах – «Горячий снег», «Батальоны просят огня». Он же сам служил в артиллерии, вы знаете?

Он, конечно, настоящий фронтовик, герой, и романы у него отличные. Но тут опять-таки следует дополнить… Вот, если вы читали, вы наверняка согласитесь, что для бондаревских артиллеристов, хотя они не раз и танки останавливали прямой наводкой, это была не главная задача.

Просто получилось так, что танки вышли именно на них, и пришлось… Артиллерия у Бондарева – это общевойсковая артиллерия, выполняющая, в зависимости от ситуации, самые разные задачи.

А ИПТАП имел одну первоочередную задачу – охотиться за танками. То есть лупить прямой наводкой – в то время как танк изо всех сил старался, чтобы не пушка его подбила, а получилось совсем наоборот…

Короче, если называть вещи своими именами, иптаповцы были смертниками. Их, конечно, отличали. У них был на рукаве такой красивый черный ромб с перекрещенными пушечками, им платили деньги за каждый подбитый танк – официально, по правилам – и были свои нормы снабжения…

Но по сути-то своей они были чем-то вроде гладиаторов древнеримских. Кормят на убой, знатные дамы с ними спят, народишко чествует во всю глотку – но задача-то перед ними стоит одна, и немудреная: рано или поздно отдать концы на арене. Выпустят против тебя однажды не такого же головореза, а льва или буйвола – и поди его подбей…

А ведь есть еще такая смертоубийственная вещь, как ведение артиллерийской разведки. То есть – выявление артиллерийских позиций врага, других целей для свой артиллерии. И, самое опасное – корректировка огня.

Человек забирается куда-нибудь на верхотуру, непременно на верхотуру, как же иначе? И по телефону корректирует огонь своей артиллерии.

А на верхотуре он, легко догадаться, открыт всем видам огня. Любой опытный командир очень быстро соображает, что на участке его наступления работает корректировщик, отдает команду отыскать и подавить. И, будьте уверены, эту команду выполняют с особым тщанием и охотой…

Так вот, Капитан, про которого эта история, как раз и командовал артиллерийской разведкой ИПТАПа. Фамилию называть ни к чему, совершенно, назовем его с глубоким смыслом.., ага, Удальцовым. От слова «удаль». Получится очень многозначительный псевдоним, прекрасно передающий положение дел.

Он был удалой, лихой, и, мало того, страшно везучий. С сорок первого воевал в противотанковой артиллерии, за это время поучил целую кучу наград – вся грудь, как кольчуга – и, мало того, его ни разу не только не ранило, но даже не царапнуло. Из самых невероятных, безнадежных ситуаций выходил, как та птичка Феникс. Позиция разбита, все перепахано, по всему прошлому опыту и физическим законам не должно там остаться ничего живого – а вот Удальцов уцелел. Не в кустах отсиживаясь, ничего подобного – там сплошь и рядом попросту нет таких кустов, нет такого места, где можно безопасно отсидеться.

Нет уж, без дураков он воевал. Но был ужасно везучий. Его даже кое-кто втихомолку величал Заговоренным. И не каждый, кто это повторял, говорил так в шутку. Знаете, на войне всяческие суеверия, приметы и прочая антинаучная мистика расцветают пышным цветом. Смотришь на исконно неверующего человека – а он себе нательный крестик из консервной банки ладит. И так далее, тут столько можно порассказать…

Ну, и шептались: мол, заговоренный, слово такое знает, талисман имеет… Его, вы знаете, отчего-то не любили. То есть.., нельзя формулировать так «не любили». Нужно… Я даже не смогу сразу и подыскать нужное слово…

Понимаете ли, он был мужик не замкнутый, не дешевый, наоборот, веселый, компанейский, без той излишней, чуточку театральной навязчивости, что у других бывает.., всегда поможет, всегда приободрит, умел жить с людьми, нормально отношения строить… Казалось бы, к нему просто обязаны относиться с симпатией. А вот поди ж ты… С ним как-то… не сближались. Совершенно не было того, что можно обобщенно назвать «фронтовой дружбой». Вот он, свой, храбрый, заслуженный, открытый всем и каждому – а вокруг него вечно словно бы некое пустое пространство.., вроде нейтральной полосы на границе. Вот и со всеми он – и словно сам по себе, не то чтобы его сторонятся, нет, но он – особенный.

И отношение к нему такое.., особенное.

Примерно так, если вы понимаете, что я имею в виду… Так оно тогда выглядело. Между прочим, его по совокупности заслуг давно бы следовало представить к Герою, но командование, полное у меня впечатление, из-за того самого особого к нему отношения как-то неспешило. Рука, как бы выразиться, не поднималась писать представление, хотя, повторяю, по совокупности заслуг определенно следовало бы…

Он, по-моему, это отношение прекрасно чувствовал. Не давал понять, что чувствует, но по его поведению иногда становилось ясно, что просекает он это дело, что доходят до него и, нюансы, и общая картина…

И вот вся эта история однажды меж нами случилась.. Дело было зимой сорок четвертого, в самом конце года. Мы тогда стояли в одном небольшом городишке, ждали приказа выдвигаться.

Мне тогда было очень плохо. Нет, не в смысле здоровья. Мне поплохело душой, если можно так выразиться. Иные это называли – поплыл…

Удалось мне однажды вырваться в Москву, сопровождая одного генерала. И получилось у меня целых два дня полноценного отдыха дома, с женой и дочкой. Верно говорили некоторые, что лучше бы таких отпусков не было вовсе…

Дочке было четыре годика. Жена изнервничалась. Жилось им.., ну, сами понимаете, как. Война. Тяжело. Командирский аттестат проблем не решает…

И вот, вернувшись на позиции, я и поплыл. Что под этим следует понимать… Как бы; внятно…

Начинается с мыслей о смерти. Вообще-то на войне умеешь эти мысли подавить, притерпеться, но иногда накатывает и уже не отпускает. И нет ни сна, ни покоя, начинаешь этой тоской, этой болью переполняться. О чем бы ни подумал, мысли быстро сворачивают на одно: вот убьют, к чертовой матери, и не увидишь ты больше своих, и останутся они без тебя одни-одинешеньки… Как ни борешься, а растравляешь себя, все это превращается в навязчивую идею, чуть ли не в манию.

И вот это – самое скверное, по-моему, что может с военным человеком случиться на войне. Это и называлось – поплыл. Потому что депрессия углубляется, начинаешь осторожничать, думать не о том, как выполнить задачу, а о том, как бы уцелеть, не полезть лишний раз на рожон, увернуться от костлявой, проскользнуть как-нибудь эдак под ее косой, выжить…

Это, в свою очередь, не может не влиять на поведение…

А это скверно. Даже не тем, что окружающие видят, что с тобой творится. Становишься другим, не прежним. Если все это зайдет достаточно далеко, можешь однажды совершить в горячем желании уцелеть что-нибудь непоправимое: подвести других, сорвать задачу, струсить, смалодушничать, скурвиться, одним словом. Может кто-то погибнуть из-за тебя, из-за того, что ты одержим этой своей навязчивой идеей – а то и сам погибнешь очень скоро. Давно подмечено: когда человек падает духом, плывет, его по каким-то необъяснимым законам природы как раз и долбанет смерть раньше, чем остальных, выберет. Такой человек становится как бы отмеченным.

Я эти вещи наблюдал не единожды – касательно других. И вот теперь самого приперло. Прекрасно ведь понимал, что со мной творится, но не представлял, как мне из этого пикового положения вырваться. Несло меня куда-то, как щепку течением, и я уже вплотную подходил к той черте, за которой кончается плохо…

И вот тут Удальцов стал показывать мне особое внимание, определенно. Отношения у нас с ним были обычные, ровные – но с некоторых пор, ручаться можно, стал он вокруг меня виться. Как немецкая «рама» над позициями. Разговорчики вводил, пытался быть задушевным. А со мной было скверно…

И вот однажды, в доме, где я квартировал, состоялся" такой примерно разговор. Мы немного выпили, так, не особенно. Разговор как-то незаметно повернул на оставшихся дома родных, на жизнь и смерть. Ну, не сам повернул – это, обозревая прошедшие события, можно сказать с уверенностью: Удальцов его по этим рельсам направил.

Сначала шел обычный треп о том, что смерть в нашем возрасте – вещь преждевременная, обидная и не правильная. Не только потому, что для тебя самого все кончится – вдова останется, дети… Тебе-то уже все равно, а им с этим жить и бедовать в невзгодах… От такой беседы меня еще больше подминала вовсе уж нечеловеческая тоска.

Он не мог этого не видеть.

И вот в один прекрасный момент Удальцов нагнулся ко мне, понизил голос, глаза совершенно трезвые и непонятные. И говорит серьезным тоном:

– Слушай, комбат, а хочешь, я тебе помогу?

– Это как? – переспросил я. – И в чем?

Он продолжал:

– Как – дело второстепенное. Вопрос – в чем… Хочешь жить?

– Я, – отвечаю, – пока что и так живой…

– Вот именно, – говорит Удальцов. – Пока что. А что будет завтра, неизвестно. Вот прямо сейчас какая-нибудь крылатая сволочь разгрузится бомбами над городишком – ночь на дворе, но погода вполне летная. И – привет родным… Упадет бомба прямо сюда – и конец тебе…

Я усмехнулся:

– А тебе? Ты что, по своему везению опять уцелеешь?

Он ответил очень серьезно, глядя мне неотрывно прямо в глаза:

– В том-то и фокус, что уцелею. Достанут меня из-под развалин живого и целехонького…

Я был злой, взвинченный, понимал, что лечу куда-то в яму. И спросил весьма даже неприязненно:

– Слушай, говорю, – Удальцов… Болтают всякое. Но я привык полагаться на собственную голову… Вот скажи ты мне: ты что, и в самом деле слово такое знаешь? Имеешь талисман? Или тебя бабка-знахарка от смерти заговорила?

Он ухмыльнулся – улыбка была вроде бы беззаботная, веселая, но какая-то неприятная. И глаза при этом оставались совершенно не веселые, колючие. Смотрит мне в глаза и отвечает:

– Предположим, конечно, не бабка… Но мысли у тебя, комбат, идут в правильном направлении.

Ага, заговорили… Хочешь, он и тебя заговорит?

– Кто?

– А какая тебе разница? Кто надо.

– Скажу тебе честно, – ответил я. – Мне на свете хреново жить и без таких дурацких шуток…

– Что тебе хреново, я это уже понял, – сказал Удальцов. – Понял даже, что тебе совсем хреново, уж извини. Что с тобой происходит, ты сам прекрасно понимаешь, и знаешь, чем это, как правило, кончается. Братской могилкой. Верно ведь? Ну вот, головенку повесил с таким видом, что сразу ясно: все ты и сам понимаешь… Давай выручу, комбат. Очень я к тебе отчего-то расположен, нет сил смотреть, как тебя ведет прямым ходом к дурацкой гибели… Чего тянуть кота за хвост? Пойдем…

– Куда?

– К тому человечку, который только и способен помочь твоей беде…

– Так он что же, здесь? – удивился я.

– А где ему быть? – говорит Удальцов. – Вовсе даже неподалеку…

– И что будет?

Он ухмыляется:

– А что может быть? Будет тебе в точности такое же везение, как мне. Выходить будешь невредимым из любых передряг, хоть сам противотанковой гранатой подрывайся. В этом конкретном случае или граната не взорвется, или отбросит тебя взрывной волной так хитро, что на тебе не останется ни царапинки… Посмотри на меня и припомнив все мое везение. Все мои случаи. Все до одного погибельные, неминучие… Тебе перечислять, или сам вспомнишь.

– Сам, – сказал я.

– Ну вот, положа руку на сердце – такая полоса везения есть что-то обыкновенное?

Я подумал и ответил честно, что думал:

– Что-то я не верю ни в бога, ни в черта, Удальцов. Но это твое везение и в самом деле какое-то ненормальное. Полное впечатление, что кто-то тебе ворожит…

Он прямо-таки осклабился:

– Умница ты у нас… Пойдем. Он и тебе точно также сворожит. И будешь ты у нас совершенно заговоренный, вроде меня. Я с тобой не шучу.

Я тебе желаю только добра. Вижу, что с тобой происходит, ясно, что скоро ты гробанешься…

Тут он начал поглядывать на часы, казалось, заторопился. Словно подходил некий условленный час… Я сидел смурной и, откровенно, плыл уже вовсе жалостно…

– Ну, пошли, – говорит Удальцов. Встает, берется за шинель. – Точно тебе говорю, все будет в лучшем виде. Смерть тебя не коснется, что бы вокруг ни происходило. Можешь лезть прямо под косу. Хоть против пулемета вставай в пяти шагах.

Все равно или пулеметчик смажет, или ленту перекосит, или кто-то успеет его, поганца, пристрелить… Домой вернешься целым и невредимым.

Доченьку на руки возьмешь, приласкаешь, жена у тебя на шее повиснет, рыдая от счастья…

То ли от его слов, имевших некое гипнотизирующее действие, то ли от собственной тоски, я себе представил все это, как наяву – вот я поднимаюсь по лестнице, вхожу в квартиру, ко мне бегут жена и дочка – а я живой, я вернулся, нет больше войны… И мне стало так тоскливо, так остро захотелось выжить, что все внутри обожгло, словно огнем… Было даже не человеческое, а звериное, яростное желание жить… И я спросил:

– Ты не шутишь? В моем настроении не до шуток… Он уже надел шинель и сует мне мою:

– Давай-давай, поторапливайся. Сейчас сам убедишься, что шутками тут и не пахнет…

Я нашел шинель, нахлобучил шапку – и пошел за ним, как заведенный. Словно кто-то за меня переставлял мне ноги, отняв при этом и всякое желание сопротивляться, и собственную волю.

На улице было пакостно: ветер пронизывал до костей, поземка мела вдоль улочек. Ни единой живой души, только кое-где теплятся коптилки в окнах. Городок был небольшой, старый, домишки главным образом частные, строенные еще при царе Горохе. Близилось к полуночи. Очень неуютно было на улице…

Шли мы не особенно долго. Пришли к такому же частому домишку, как тот, где квартировал я.

Удальцов уверенно сунул руку в дырку в калитке, сноровисто поднял щеколду, пошел в дом без стука, как свой человек.

Я вошел за ним. В сенях запнулся обо что-то, чуть не упал. Потом прошел в горницу, там горела коптилка.

Ничего там особенного не было – обычная убогая мебелишка, на которую во время оккупации и немцы, надо полагать, не позарились. Стол стоял старый, потемневший. А за столом, освещенный коптилкой, сидел майор.

Этого майора я несколько раз видел в штабе полка. Не помню, какую он занимал должность – как они все там, сидел с бумагами. Самый обычный майор, даже не форсистый, как многие другие из штабных – в полевой гимнастерке, с орденской планочкой на груди и гвардейским значком (наша дивизия к тому времени стала гвардейской).

Лицо у него было скучное, обыкновенное донельзя, ничем не примечательное. Бывают люди, которых с первых же минут знакомства так и тянет окрестить «бесцветными». Они иногда потом могут оказаться и умными, и хитрыми, но большей частью первое впечатление и есть самое верное. Вот таким он и выглядел – сереньким. Все черты лица какие-то мелконькие – рот маленький, как говорила моя бабка, в куриную гузочку, губы узкие, нос невыразительный, глаза неопределенного цвета. Желчное какое-то выражение на лице, словно он давненько мается язвой или, того похуже, геморроем. Совершенно не военное лицо.

Война, конечно, не спрашивает и не отбирает по внешности, и форму вынуждены надевать самые разные люди, но это тот случай, когда его бухгалтерская физиономия ну никак не гармонировала с формой. Хотя никак нельзя сказать, будто она сидела на нем, как на корове седло. Наоборот, все пригнано, все по размеру, ладненько. Просто лицо никак с военной формой не сочетается, хоть тресни. Ему бы где-нибудь в ЖЭКе бумажки перебирать или насчетах щелкать…

Совершенно невоенный, бесцветный такой человечек, унылый, как промокашка. Но он у меня до сих пор перед глазами, в память впечатался…

Удальцов как-то сразу стушевался, отошел в уголочек, а там и вовсе вышел. Мне показалось, он этого типчика боялся. Даже ростом словно бы ниже стал, сутулился. Совершенно на себя не похож.

Коптилка светилась тускло, в углу топилась «буржуйка» – уже почти прогорела. Майор встал мне навстречу, воскликнул этак воодушевлено:

– Ну вот и прекрасно, что пришли, рад вас видеть…

И мне он показался фальшивым насквозь.

Оживился он, даже суетился чуточку, старался показать, что он мне действительно рад, всерьез – но никак у него не получалось лицом отразить чувства. Оно у него было словно бы ниточками на затылке зашито наглухо, так что не получалось нормальной человеческой мимики. Видел я похожее у обгоревшего танкиста, которого подштопали хорошие медики: кожа вроде бы нормальная, ни следа ожогов, но лицо совершенно неподвижное, как у статуи. Очень походил он на того танкиста.

– Садитесь, – говорит. – Вы правильно сделали, что пришли. Человеку в первую очередь нужно жить, а все остальное приложится. Самое главное для человека – жизнь…

Я сел, положил шапку на стол. В голове было совершеннейший сумбур, я уже немного опамятовался, и стало казаться, что это какой-то дурной розыгрыш. А он продолжает, обходительно, вкрадчиво:

– Я вашей беде могу помочь достаточно легко. Вот только сначала нужно обговорить некоторые неизбежные детали. Понимаете, мы с вами взрослые люди, нужно же соображать, что бесплатно на этом свете ничего не дается…

И тут меня, в моем раздрызганном состоянии чувств, как током ударило. В голову, когда услышал о какой-то плате, полезла совершеннейшая чушь: а вдруг это просто-напросто…

Он смеется одними губами, так, будто читает мои мысли. Также безжизненно смеется, не отражая это мимикой:

– Вот придумаете тоже! Ну при чем тут вражеские шпионы? Вы же взрослый человек, офицер, вторую войну топчете… Слышали вы когда-нибудь о шпионах, способных заговорить человека от насильственной смерти?

Я, точно, подумал в смятении: не шпион ли, часом? Плату ему подавай… Интересно, чем же платить офицеру с передка? А он продолжает:

– Клянусь вам чем угодно, со шпионами, как и с немцами, не имею ничего общего. Я свой. Для него свой, – кивнул он в ту сторону, куда на цыпочках ушел Удальцов. – А теперь и для вас тоже, если договоримся. Та плата, про которую я говорю, со шпионажем ничего общего не имеет.

Снимите шинельку, вам, по-моему, жарко. Разговор у нас долгий…

Меня, в самом деле, бросило в жар, хотя буржуйка почти прогорела, а на дворе стояла натуральная зима. Снял я шинель, повесить вроде бы некуда, положил ее на колени. Все равно было жарко, душно, как в бане, я даже верхние пуговицы гимнастерки расстегнул…

И туг меня как кольнет что-то в ямку у ключицы… Острое что-то. Боль нешуточная…

Полез я туда машинально рукой и вытащил крестик на цепочке. Нет, я тогда был неверующий да и теперь.., не сказать, чтобы сознательно примкнувший к этому идеологическому течению. Жена, понимаете… Нет, и она была не особенно верующей. Просто… Да, наверное, тот случай, когда хуже не будет, рассуждала она. И определенно надоумил кто-то. Тогда для религии были сделаны определенные послабления, открылись новые церкви… Вот она и ходила за меня свечку ставить, плохо представляя, как это вообще делается. Ну, надоумили ее какие-то старухи из тамошнего актива, крестик всучили…

Она мне и надела. Я с ней спорить не стал – и не стал потом снимать. Так оно, знаете… Веришь не веришь, а – спокойнее. Я же рассказывал, как из консервных банок солдатики вырезали.

А мой был – настоящий, не знаю уж, были у них свои мастерские, или им кто-то помогал, но крестик был настоящий, штампованный из металла, с цепочкой…

Я его вытащил машинально, он и повис, на гимнастерке. Крестик меня и кольнул – встал горизонтально меж шеей и воротом, как распорка, оцарапал… Качество исполнения было плохое, вот уж точно – военного времени, на металле остались заусенцы…

И тут моего майора ка-ак перекосит!

Я и слова не подберу Понимаете, у него физиономия вдруг поехала, будто пластилин на огне. Стянулась на одну сторону, так что ухо оказалось чуть ли на месте носа, потом уши словно бы к подбородку съехали… Жутко было смотреть. И все это на моих глазах происходило с человеческим лицом.

Мяло его, корежило… Будто голова стала резиновой, и ее изнутри распяливают пальцами и так, и эдак…

У человека так не бывает. Невозможно.

Я так и охнул:

– Господи боже ты мой!

Так и произнес. Почему? Спросите что-нибудь полегче. По-моему, иные вроде бы давным-давно сгинувшие из обращения словечки в нас, оказывается, засели глубже, чем можно было думать.

Ну, там: «Бог ты мой!», «Боже упаси». Совсем не обязательно нужно быть верующим, я так думаю…

Тут его стало бить и корежить всего. Вскочил из-за стола, дергается, как током его бьет, уже весь как резиновая кукла, изнутри управляемая пальцами совершенно хаотично… Жуть – не приведи господи… Тьфу ты! Ну вот, видите? «Не приведи господи». Совершенно машинально, для красоты стиля…

В общем, зрелище было жуткое. Он корежился, дергался, временами превращался из человека непонятно во что – не дай бог во сне увидеть – потом опять как бы пытался собраться. Помню, как он визжал благим матом:

– Ты кого мне привел?

Вот именно, это был визг, да такой пронзительный, что уши не просто закладывало – сверлило.

Огонек коптилки плясал, казалось, у него не одна тень, а с полдюжины, все стены были в дергавшихся тенях, и по углам словно бы глаза зажглись, парами, живые такие огоньки, осмысленные…

И тут я вскочил, рванул оттуда, как-то сообразив подхватить шинель и шапку, не разбирая дороги, налетел в сенях на что-то твердое, оно развалилось, ногу ушиб, плечо, лоб, но боли не почувствовал, вывалился из дома, выскочил в ворота и припустил по улице что было мочи, и все время мне казалось, что в уши кто-то свистит и хохочет совершенно нелюдским образом. На улице стало чуточку легче, словно опамятовался. Но останавливаться и не подумал – лупил прямо к дому. И, знаете, все также посвистывал ветерок и мела поземка – но снег, вот честное слово, так и плясал вокруг меня, складывался в какие-то почти явственные фигуры, чуть ли не плотные, и они за руки хватали, а я сквозь них проламывался…

Ввалился к себе. Ординарец мой – хороший был парень, татарин, рассудительный, хваткий – спал уже. Вскинулся спросонья:

– Тревога?

Я, надо полагать, влетел, как бомба…

– Спи, говорю, ничего такого…

Он голову уронил и снова похрапывает. Нашел я свой неприкосновенный запас, хватил добрый стакан, и стало чуточку полегче. Гимнастерка распахнута, крестик висит наружу, за окном словно бы кто-то шипит и посвистывает…

Снял я автомат с крючка, положил его на колени и долго-долго сидел на табуреточке. В доме темно, хозяйка спит тихо, как мышка, Галим похрапывает, а за окном разгулялась непогода – так и лупит снежком по стеклу, и никак не могу отделаться от впечатления, что это не просто снег, а словно бы снежные лапы царапают – корявые, противные. И словно бы голоса, но ни словечка не разобрать, – а впрочем, в метель так бывает.

Допил я остаточки и понемногу задремал прямо так, на табуретке, привалившись к стене, с автоматом на коленях.

Утром меня Галим такого и нашел. Я ему соврал, будто ночью под окнами шлялись какие-то подозрительные типы, вот и решил на всякий пожарный покараулить. Он, по-моему, поверил – дело было в Западной Украине, а там по ночам могли шляться самые неприглядные субъекты.

Утро, как известно, вечера мудренее. Все я прекрасно помнил, но не испытывал ни особенного страха, ни тревоги – хотя и твердо знал, что все эти поганые чудеса мне не привиделись, а были наяву в том домишке.

Удальцова я потом, естественно, встретил очень быстро. Он на меня смотрел, как на чужого, незнакомого. Даже не подошел. А вот майор мне больше на глаза не попадался. Не станешь же специально болтаться по штабным помещениям, высматривать…

Ну, предположим, увидел бы я его? И что прикажете делать? Особистам сдавать? На каких основаниях?

Да, а между прочим, Удальцова убило где-то через недельку. Об этом было столько разговоров… Потому что, вспоминая его долгое фантастическое везение, смерть ему выпала даже нелепая какая-то – нарвались мы на немецкий авангард, они огрызнулись пару раз из самоходок, развернулись и ходу. Человек пять поранило, а вот Удальцову осколок голову разворотил начисто.

Совершенно такая смерть не гармонировала с полосой его невероятного везения…

А с меня все глупости как рукой сняло. Жил и воевал совершенно нормально – и в Маньчжурии тоже. Не то чтобы везло, как Удальцову, но дальше все было нормально…

Мои соображения на этот счет? Ох, сложно…

Я все это видел своими глазами, это было, но, вот такое глупое чувство, я и сам себе временами не верю, поскольку тот случай вступает в противоречие с материалистическим мировоззрением… Я же говорю, трудно объяснить. Все это было, но лучше бы его не было – потому что больше нечего подобного не случалось.

Ну, если допустить вольный полет мысли…

Сдается мне, вы и сами прекрасно понимаете, что этот майор так называемый был из тех, кого не следует поминать к ночи. И разговор насчет платы, если вспомнить классику, должен был закончиться известно каким предложением. Давным-давно известно, что хотят эти… Гоголя перечитайте. И я так думаю, Удальцова он со злости снял с везения, как часового снимают с поста. Это – если фантазировать.

И вот что еще, коли уж мы углубились в безудержный полет фантазии. Если обсуждать отвлеченно, как над какой-нибудь научной проблемой, то, я бы сказал, типчик этот был не из главных.

Уж безусловно не сам. Понижете мою мысль?

Есть же такое выражение – «мелкий бес». Вот таким он и был – мелконьким… Как две копейки. Какой-нибудь ихний ефрейторишка, ха…

Но впечатлений, знаете ли, было… На всю оставшуюся жизнь.

Здравствуй, Алиса...

maro — Sat, 30 May 2015 21:57:18 GMT

Здравствуй, Алиса, опять тебе не/пишу,
чтоб не сломаться совсем, не слететь с катушек.
слов не осталось, один монотонный шум,
но и его мне давно надоело слушать.

Мартовский Кролик, похоже, сошел с ума,
впрочем, наверное, это не наше дело.
милая Alice, во мне догорает тьма
{все остальное давно уже догорело}

птица Додо поселилась на берегу,
Эд улетел, она часто за ним тоскует.
милая Alice, я долго так не смогу,
только тебя это вряд ли уже волнует.

Соне попроще, она постоянно спит,
ей даже что-то там снится, а мне...неважно.
Кот больше не улыбается, лишь молчит -
мне за него, если честно, немного страшно.

Квази нас тоже покинул - уехал в Уэльс,
просьбы вернуться не действуют, мы пытались.
кто-то назвал это место Страной Чудес,
но чудеса здесь давно уже не случались.

darling, ты так же по-прежнему любишь май,
пишешь стихи? твое море тебя читает?
ну а меня здесь совсем не спасает чай,
Alice, меня здесь ничто уже не спасает.

все - мне пора. Белый Кролик принес коржи.
нужно позвать к себе Билля, помыть посуду.
милая Alice, пожалуйста, не пиши
и, может быть,
я когда-то
тебя
забуду.